Сергей Лексутов - Ефрейтор Икс [СИ]

— Пусть сюда шлет монеты, — сказал непререкаемым тоном. — Закон такой — половина мне.

— Почему, половина?..

— Потому… — и мужик потянулся за бумажкой с адресом.

— Ладно, ладно! Пусть будет половина… — Губошлеп только представил, что такая жизнь, какой он жил полтора года, будет тянуться и дальше, как его бросило в дрожь.

Когда появились деньги, сразу стало легче жить. Вольнонаемный не отказывался и водку таскать на зону, и посылки, не положенные раз в месяц, а гораздо чаще. Появились дружки, они теперь могли тесным колечком окружить Губошлепа, заслоняя кое от кого. Можно стало и не работать, на него теперь работали аж четыре "раба", так что Губошлеп теперь постоянно перевыполнял норму, и ему светила нешуточная возможность досрочного освобождения. Парадокс, но не суровость зоны воспитали из него крутого цеховика, а то невероятное облегчение, что дали деньги. Он твердо решил, что после отсидки поступит в институт легкой промышленности, и пойдет по стопам отца, то есть, будет делать деньги, много денег, чтобы купить любого…

Проклятый Гиря! А что Гиря? Сам виноват! Гиря в авторитете, против него и пахан не шибко-то попрет… Надо было сразу подползти к нему с куском в зубах, а не набирать в дружки всяких шестерок. А теперь придется отдавать в пять раз больше. Да и неизвестно, будет ли толк?.. И зачем было дразнить его?.. Ведь навидался за полтора года столько самоубийств и несчастных случаев, которые не очень-то походили на самоубийства и несчастные случаи. Эх, знал бы Гиря, как ему страшно, мог бы заполучить мамины переводы за пять лет вперед…

Страх, проклятый страх… Вся его жизнь пошла наперекосяк из-за страха. Тогда он укатил с Ингой с вечеринки в белую ночь. Она сама напрашивалась, кидая на него быстрые, задорные взгляды. Сидя потом на заднем сиденье его великолепной "Явы", крепко прижимаясь к его спине, изо всех своих силенок держась за его талию, она молчала всю дорогу, даже не спросила его, куда они едут. А он давил и давил на газ до упора, затормозил только за городом, съехав с шоссе и промчавшись несколько сот метров по чуть заметному проселку.

Вокруг в таинственном полусвете белой ночи замерли березы. Он растянулся на траве рядом с мотоциклом, глубоко втянул в себя запах цветущих трав. Инга присела рядом, поежившись, жалобно попросила:

— Поехали назад…

Она уже перестала играть роль опытной соблазнительницы, ей было не по себе. Ночь, безлюдье, парень, с которым она только что познакомилась на пирушке… Теперь она была обыкновенной растерянной и испуганной девчонкой. Ей хотелось домой, где ее ждет мама и, конечно же, беспокоится.

Закончив в этом году восьмой класс, Инга посчитала себя достаточно взрослой, стала приходить все позже и позже, задерживаясь, то у подруг, то в бесцельных хождениях по городу в компании таких же, как и сама, подростков. Мать ругалась, требовала, чтобы она приходила пораньше, но ей казалось это неумным ущемлением ее свободы. И назло матери она являлась домой все позже и позже, хотя ее абсолютно ничто не держало на улице. Сегодня получилось иначе, чем обычно. Она с подругами только начала бессмысленное вечернее хождение по улицам, когда к ним подошли два парня и пригласили в компанию. У парней был магнитофон, хрипевший что-то архиимпортное, одеты они были в "фирму" с ног до головы; ну как с такими не пойти?

И вот, очутившись в ночном лесу, она вдруг поняла, что ее протест против строгости матери может завершиться чем-то нехорошим, нечистым и непоправимым… Чуть не плача она повторила:

— Поехали домой, а?.. Мама ругаться будет…

Он схватил ее, притиснул к земле и принялся бешено целовать. Она сопротивлялась, выставив сразу ставшие жесткими колени, упираясь острыми локтями ему в грудь.

— Нет! Отпусти, подонок!..

Сейчас же в нем вскипело раздражение. Как это так — нет?! И кто это — подонок?!

Он хотел ее! А все, что он хотел, он привык получать. Но она продолжала молча вырываться, поняв, что кричать бесполезно. Она рвалась из его рук со слепым упрямством зверька, попавшего в петлю, не понимая, что чем сильнее она рвется, тем сильнее его раздражает, тем сильнее разжигает в нем злобу и желание. И эта злоба, подобно петле-удавке, все сильнее опутывает их обоих, и вырваться уже невозможно…

Пальцы его наткнулись на гладкую, прохладную поверхность шлема. Широко размахнувшись, он ударил ее шлемом по голове…

Она очнулась почти сразу, но лежала не шевелясь, закусив губы и глядя ему в лицо широко открытыми, пустыми от черноты, глазами.

Он сел, брезгливо покосился на ее бедра, блестевшие беззащитной белизной в свете зари. Теперь она вовсе не казалась такой желанной, как минуту назад. Даже не попытавшись одернуть юбку, она заговорила, еле шевеля запекшимися губами:

— Тебя же посадят, подонок… — голос ее поднимался и поднимался, по мере того, как она говорила, до крика. — Мне еще и шестнадцати не исполнилось!..

Страх начал подниматься откуда-то снизу живота, стягивая холодом внутренности, и страх вытолкнул визгливый крик:

— Заткнись, мразь!

Но она продолжала, как в бреду:

— Я все расскажу, и тебя посадят! Ты будешь ворочать тяжеленные бревна на сорокаградусном морозе, летом тебя будут жрать комары, и ты не сможешь принимать каждый день ванну! Ты будешь вонять, как десять свинарников! А каждую ночь тебя будут насиловать толстые, грязные зэки. Все знают, как в тюрьме поступают с такими, как ты…

Страх затопил чернотой все его сознание. Не помня себя, он схватил шлем и ударил ее по губам, по голове… Еще… Еще… Затравленно оглянулся. Мотоцикл! Нацедил полный шлем бензина из бака, плеснул на нее, чиркнул зажигалкой… И тут же отскочил, опаленный, затрещали волосы на голове… Она очнулась от непереносимой боли, вскочила с горящей земли страшным факелом, и крик… Крик, в котором не было ничего человеческого, раскатился над притихшим лесом.

Что было дальше, он помнил плохо. Память вернулась, когда судья произнес:

— …к десяти годам лишения свободы…

Колотясь головой о стенку тюремного вагона, он шептал:

— Дурак, кретин, идиот! Зачем ее было жечь? Побесилась, и успокоилась бы! Что бы она сделала?! Если папины деньги из-под расстрела вытащили… Страх, проклятый страх!

Рядом с Гирей на нарах сидели еще двое. Крыню Губошлеп боялся до колик в животе. Хмыря тоже все опасались. Мрачный, замкнутый верзила ни в грош не ставил зэковские порядки зоны, похоже, и жизнь свою тоже не ценил. К тому же мотал огромный срок по экономической статье. Это ж только представить, какой куш хватанул!.. Такие всегда на зонах ходили в авторитетах. Еще бы! Такой, не жалея себя, и кого другого не пожалеет…